Напротив находился его семнадцатилетний сын Козимо. Виравольте было сорок девять, но благодаря тонким чертам, таланту фехтовальщика, грациозности, отличной выправке в седле и, наконец, внешности ему можно было дать на десяток меньше. Козимо частично унаследовал эти качества, хотя Пьетро находил его слишком худым. У его сына был бледный цвет лица, живые глаза; складку в уголке губ можно было принять за презрительную гримасу Молодой человек был одет в красную куртку и синие панталоны, а треуголку на время занятия он снял. Сам Пьетро был в камзоле с закругленными полами, под ним виднелся украшенный цветами жилет. Манжеты он застегнул на золотые пуговицы, а поверх шелковых чулок натянул сапоги. Волосы он собрал на затылке, подражая прическе прусских военных. – Продолжим! – произнес он, вставая в позицию. Козимо последовал его примеру и дотронулся до отца кончиком шпаги. Держа ладонь козырьком, Анна сидела неподалеку на расстеленных покрывалах. В этот майский день 1774 года ярко светило солнце. Они находились на поляне у опушки леса. За спиной Анны, по ту сторону деревьев, на дороге, ведущей к Версалю и Парижу, возле запряженной четверкой лошадей кареты кучер обменивался со слугой своими соображениями о мировом порядке.

Анна Сантамария сияла. Со времен ее венецианской молодости еще сохранилось несколько светлых прядей, которые смешивались с ее золотистой шевелюрой. Когда ей не нужно было пудрить волосы, она по возможности позволяла волосам лежать свободно. Едва покинув Версаль, она забывала о румянах. Смеясь и вскрикивая, она грациозно обмахивалась веером. Ее несколько стесняло платье в сиренево-голубую полоску, с фижмами, на пяти обручах из китового уса. Все еще великолепную грудь Анны плотно облегал корсет, позволявший разглядеть ровно столько, сколько полагалось. Над губой виднелась небольшая мушка. Она не утратила и доли своего былого величия и, несмотря на минувшие годы, все еще могла преподать урок версальским куртизанкам. В ее зрелости угадывалась чувственность, еще более манящая, чем прежде.